Ковер жизни

Ковер в станке распускался ярким цветком. Он был готов уже больше, чем наполовину. Боссан смахнула с лица прядь волос и улыбнулась, рисунок получался именно таким, как хотела она. Ей никто не верил, что так получится, ведь до нее никто не делал живых ковров. А смерть доказала обратное.

Рисунки цветов на ковре и драконы были объемными, и их можно было погладить рукой. Даже ее мать Аманбиби, самая искусная ковровщица Ашхабада и Средней Азии, поначалу смеялась над затеей и говорила, что негоже переводить шерсть сараджинских баранов, а сейчас стоит за спиной и любуется.

Мать поцеловала дочку, погладила и ушла в дом.

Жить Боссан Гельдыевой оставалось полтора часа.

Старая Аманбиби, которая всю жизнь ткала ковры, не знала технологию. Но она любила свою дочь. И была очень искусной ковровщицей. Лучшей, наверное. Сейчас таких уже нет. А ковер хотел, чтоб его доделали. Мать взялась за работу и долгие четыре года, миллиметр за миллиметром, ткала.

Закончила в 1952-м. И ее жизнь закончилась практически сразу.

А Боссан ушла так же, как и еще сто шестьдесят тысяч человек жаркой октябрьской ночью 1948 года в городе Ашхабаде.

После землетрясения ковер нашли. С ним практически ничего не произошло. Когда слой желтой пыли от соломенных саманных кирпичей убрали — цветы все также распускались вокруг драконов, и их можно было потрогать.

Год назад, через 60 лет, по‑азиатски душным июньским днем 2012 года, я стоял в музее ковра в Ашхабаде, слушал эту историю и смотрел на ковер-цветок. Потом погладил живые узоры руками и спросил симпатичную туркменку-экскурсовода: «Где купить похожий?».

Девушка грустно покачала головой: «Он единственный».

Я почувствовал себя каким‑то ненужным, а за окном жил молчаливый и мраморно-белый Ашхабад.